Альберт Коудри - Откровение. Страница 1

Альберт Коудри


Откровение


Горшин подсел к Гро за их обычный столик в «Винном погребке «Столица», жадно высосал из дешевого бокала полдюйма темно-красного каберне «Мондо россо» и принялся обличать пациентов. - Росс, ты не представляешь, каково это - с утра до ночи выслушивать чокнутых, черт их дери. Голос Горшина гудел, будто большой барабан; сложение соответствовало. Его собутыльник был тощим, язвительным и желчным, какими бывают лишь радикалы-переростки из университетских городков.

- Я вынужден читать галиматью своих студентов, - возразил Гро, - а получаю примерно десять процентов того, что зарабатываешь ты.

Горшин пропустил это мимо ушей. Ему, как Гамлету, ничто не могло помешать распинаться.

- Даже с моим любимчиком пошла сплошная маета. Я вот о чем: меня, представителя крошечного, тающего отряда последовательных последователей Фрейда - хохма нечаянная! - улюлюкая, взяли в кольцо индейцы из племени фармакотерапевтов. Наконец прорезался идеальный пациент: умный, готовый к сотрудничеству, с подлинно оригинальной системой параноидального бреда, сказочно денежный

- а я, похоже, бьюсь с ним впустую.

- Что оригинального в паранойе? - удивился Гро. - Все мои знакомые параноики - редкостные зануды. Убеждены, что «Монсанто» [1] отравляет систему водоснабжения, или евреи тайно замышляют захватить власть в Галактике, или правительство пытается управлять их мозгом посредством направленного радиовещания на зубные пломбы, или…

- Мой пациент полагает, - медленно проговорил Горшин, - что Земля - это яйцо.

Гро заинтересовался.

- Земля - яйцо?

Он невольно поднял голову, и его взгляд скользнул за могучее левое плечо Горшина. На противоположном конце «Погребка» телевизор вводил собравшихся у стойки выпивох в курс вечерних новостей. С экрана, точно воспаленное око, взирало изображение, переданное «Марс Орбитером». «Что ж, - сказал себе Гро, отыскивая в чужой фантазии крупицу логики, - планеты и в самом деле слегка овальны, а если хорошенько подумать, овальный - значит яйцевидный…»

- Да, яйцо, - невозмутимо рокотал Горшин. - Его в незапамятные времена снесла гигантская космическая зверюга, каковую мой пациент именует матерью-драконицей.

- Эй, фрейдист, если это ни о чем тебе не говорит, пора прикрыть лавочку!

- Все внутренние планеты - яйца, - задавил Горшин этот выкрик с места, как тяжелый джип разутюжил бы мопед. - Поэтому они так отличаются от внешних планет. Пока был всего один выклев - там сейчас пояс астероидов. Из Меркурия и Венеры, считает мой больной, вероятно, вообще никто не вылупится: оттуда до Солнца рукой подать, и драконьи зародыши - он называет их драконышами - испеклись в скорлупе. Зато Земля вроде каши из сказки про трех медведей: не горячая и не холодная, самое то.

- Но если мы - «самое то», почему из нас до сих пор никто не проклюнулся?

- Оттого-то он и проявляет признаки острого беспокойства. В его представлении это произойдет со дня на день. Глобальное потепление - знак. Оно, дескать, вызвано вовсе не парниковым эффектом, а тем обстоятельством, что наш дракончик ворочается, трется о скорлупу, готовый выскочить наружу. Стоит моему подопечному услышать про очередное землетрясение или цунами, как он тут же приходит к заключению, что это драконыш долбит земную кору яйцевым зубом.

- Что такое «яйцевой зуб»?

- Нарост на носу у юных крокодилов, помогающий пробить скорлупу. Говорю тебе, Росс, я души не чаю в этом парне. Его система де-люзий - долгожданное отдохновение от чуши, которую мне обычно приходится выслушивать. Даже жалко лечить! Но это моя работа, а он искренне нуждается в помощи, хочет освободиться от парализующего страха перед тем, что драконыш, вылезая, развалит Землю на части. И он платит бешеные деньги, только бы избавиться от этой боязни, а я, судя по всему, здесь бессилен - что ввиду моего анально-удержи-вающего воспитания не дает мне покоя.

- Ты пьешь достаточно красного вина, - заверил Гро, - и никакое удерживание тебе не грозит, ей-богу.

Неделю спустя (разговор в «Погребке» уже забылся) Гро проводил ознакомительное занятие с набранной на новый семестр школой писательского мастерства.

На кафедре английской словесности Университета Эрона Бэрра и в Серебряных Родниках, университетском городке, Гро за глаза величали «Доктор Гроб», что он чрезвычайно ценил, ибо, как следствие, не страдал от избытка учеников. Урожай нынешней осени насчитывал девять душ. Их-то сейчас и разглядывал Гро - с явным неудовольствием.

В основном неряшливые, как сербские рекруты. Но не все. Был один молодой чернокожий франт: безупречные косички, тщательно подстриженная бородка и маленькие, светло-синие, с виду дорогие очки; он чем-то напоминал Малкольма X [2], словно родился на свет «Калашниковым». Дальше за исцарапанным казенным столом сидел белый - опрятный и серьезный, точно биржевой маклер-мормон. Под буклированной тканью его строгого пиджака так и просматривался ярлычок «Братья Брукс», а чисто выбритое лицо лучилось кристальной честностью: ни дать ни взять последователь какого-нибудь проповедника из глубинки.

Гро на мгновение вообразил, как этих двоих окунают в бронзу и водружают в часовне, воздвигнутой на территории университетского городка во славу великого бога Разнообразия. Имена замечательно им подходили: когда, оглашая скудный список, Гро вызвал У.Пирсона Клайда, «маклер» издал сдавленный писк, должно быть, означавший «здесь!». Гро добрался до Иншаллы Джонса, и АК-47 вообще не откликнулся - лишь приподнял длинную бежевую кисть на три дюйма над столешницей и бесшумно уронил ее обратно.

На первое занятие студентам велели принести образчики их творчества, и теперь Гро хмуро следил, как растет ворох бумаги, приливной волной накатывая на него по столу. Рукописи по преимуществу были пухлые, будто американские дети, избравшие стезю диабетиков, и наверняка - тут Гро охотно побился бы об заклад - цвели угрями юношеской прозы.

Однако У.Пирсон Клайд, благослови его Господь, добавил к общей груде тощий опус в пластиковой обложке, а Иншалла Джонс небрежно кинул на стол свиток - странички, свернутые в трубочку и перехваченные резинкой. У Гро затеплилась слабая надежда: возможно, дорог все-таки тот золотник, который мал.

Ну-с, довольно скоро он это выяснит. А сейчас самое время провести обряд знакомства. Один за другим они поднимались с мест, сбивчиво лепетали свои имена, анкетные данные и - с жаром - «я за мир во всем мире». Гро, матерый педагог, дремал.

Просыпался он дважды. В первый раз, когда Джонс открыл присутствующим, что вырос в жилмассиве Анакостия - факт поистине поразительный: в упомянутом районе записавшегося в грамотеи мальчишку ждала, в общем, одна дорога - на кладбище. Вторично Гро очнулся, когда У.Пирсон Клайд дрожащим, но старательно сдерживаемым голосом сознался, что попал к нему на семинар по настоянию психиатра.

- Доктор Горшин сказал, если я все запишу, то, возможно, мне легче будет объективировать свои фантазии и понять их истинную суть, - пояснил У.

Прочие студенты, в большинстве своем посещавшие психотерапевтов с пеленок, вознаградили его за это признание скучающими взглядами. А вот Гро взбеленился.

«Проклятый шарлатан, - подумал он, и его маленькие, налитые кровью глазки сделались еще меньше и краснее. - Тебе отстегивают пять сотен зеленых в час, чтобы ты вылечил этого ненормального, а я ишачь?» В нем всколыхнулась жгучая обида, и он решил обрушиться на сочинение У. с комментариями столь разгромными, что парень бросит занятия и займет в клинике Горшина очередь на ло-ботомию.

Через четверть часа, отпустив студентов, Гро вошел в свой кабинет: затхлый воздух, подержанная мебель из комиссионки, упорно не выветривающийся запах потухшей трубки (хотя Гро не курил лет десять) и около тысячи запыленных томов беллетристики, критики и прочей ахинеи (в последний раз он открывал их в семьдесят первом, перед защитой докторской).

Усевшись в увечное крутящееся кресло, Гро изготовился к торжественной порке, откинул аккуратную пластиковую крышку папки с творением У. и беспощадным взглядом впился в заголовок: «Откровение». Строкой ниже значилось полное имя автора - Уриил Пирсон Клайд… и ярость Гро неожиданно пошла на убыль.

В юности страстный либерал-реформатор, он к сорока годам почти исчерпал отмеренный ему судьбой запас сочувствия. Но все же в иссохших каморах его души ютились редкие крохотные росинки жалости: расизм и по сей день приводил Гро в бурное негодование, а еще доктор по-прежнему сострадал тем, кто скитался по кругам ада под названием «детство», влача добавочное бремя «оригинального» имени. Причиной было его собственное - Розмарин. Предполагалось (и напрасно), что тезка Гро, трезвая, расчетливая тетя Розмарина, основательница сети салонов контроля над весом (успешно способствовавшей похудению банковских счетов), оставит ему кучу денег. Тетушка оставила ему только сомнительное счастье до совершеннолетия ходить с кличкой Розочка.